Artist’s Private Collections

Интервью Юлий Фертиг с Анастасией Рябовой

Молодая московская художница Анастасия Рябова стала в декабре 2011-го года лауреатом премии Кандинского в номинации «Медиа-Арт». Это удивило в первую очередь ее саму. Художественный путь Рябовой, по сравнению с некоторыми номинантами, относительно короток. А сам ее проект под названием „Artists' Private Collections“ представляет собой некоего рода критику гламурного мира художественных премий.
Аrtist‘s Private Collections – это «архив произведений современного искусства из частных коллекций художников», это визуализация в интернете социальных связей художников с помощью их коллекций. А еще это реализованная в виртуальном пространстве утопия. Aвтономия искусства от рынка, кураторов и прочих посредников находит свое место в социальной сети художников, где связующим звеном является произведение искусства. С критическим пафосом проект предлагает альтернативу институциям искусства, связывая приватные пространства мастерских художников с максимально публичным пространством интернета. Я беседовала с Настей в одной московской рюмочной о ее проекте, о премии Кандинского, о ценности приватного в сфере искусства и о ее дальнейших планах.

novinki: Откуда появилась идея проекта Artists' Private Collections?

Aнастасия Рябова: Проект возник очень органично в той ситуации, в которой я находилась на тот момент. Для начинающего художника очень сложно заявить о себе. Все институции очень осторожны и боятся взять на себя риск представлять незнакомую фигуру. И поэтому не было никакой возможности делать где-то выставки, везде говорили «нет», закрывали дверь. Эта ситуация меня вдохновила на то, что я могу создать такую структуру, где я утверждаю иной образ жизни произведений. А именно за счет предельно публичного пространства интернета. Я эмансипирую приватные пространства, места, где живет произведение, вне институциональных и рыночных законов. Дома на кухне, в мастерской, в квартире. Потом я уже поняла, что это очень в русле традиции и что это еще и архив. Отчасти идея удалась, но она удалась обратным образом — согласно той же логике, которая меня не пускала в эти институции, потому что проект был замечен и меня  социализировали. В этом есть свои противоречия, потому что все альтернативы конвертируются системой.

n.:Ты именно этим проектом и конструировала свое сообщество. Оно все так же развивается вместе с сайтом?

АР: При этом, да, я знакомилась реально. Проявлялась связь с художниками, которые участвуют, кого-то из них я уже знала. А суть проекта – такая сеть в интернете, сегодня мы можем назвать это архивом, в котором представлены произведения из домашних коллекций художников. В большинстве своем это подаренные произведения, которые символизируют собой отношения между художниками.

n.: Мне хотелось спросить насчет архива, это был чистый концептуализм или для тебя существует какое-то прагматическое понятие об архиве тоже?

АР: Интересный момент. Через архив можно манипулировать историей. Мы пытаемся найти и расставить акценты на иных более теневых процессах, которые не замечает официоз, арт-рынок или арт-институции. В России дикая ситуация. Мне предложили одни коллекционеры купить этот проект и я отказалась, потому что мне показалось, что принципиальным для этого проекта является то, что он противопоставляется. Маленькие приватные  коллекции против мегаломанских коллекций больших коллекционеров. Но я не знаю насколько этот жест сработал, этот отказ. Может быть имело смысл продать этот проект и дальше рефлексировать разложение этого проекта. Но мы с друзьями придумали другой исход: было бы логично, чтобы хозяин у этого проекта менялся, чтобы проект попал в коллекцию какого-то другого художника. Именно художника, не функционера или коллекционера. Я вот сейчас думаю кто бы это мог быть.

n.: А какие-то переговоры уже идут с друзьями?

АР: Максим Спиваков предлагает купить его за 100 рублей…

n.: В декабре 2011ого ты стала лауреатом премия Кандинского. После премии, наверное, сплошная институционализация пошла?

АР: Это очень травматично. У меня были дико противоречивые состояния, потому что я понимала с одной стороны, что это легитимация, но одновременно, как я не готова к этому. Мне было приятно, что я получила финансовую поддержку, на которую я могу жить, которую я могу вложить в проект, новый проект сделать. Одновременно меня все это ужасно шокировало. Как только ты получил премию, то всё, ты стал художником. И с этим конечно нужно бороться, я не знаю как, потому что это замкнутый круг. Тебе нужны деньги, ты к ним стремишься, я сама подала этот проект на премию, мне нужно было финансирование для продолжения жизни этого проекта и своей собственной  жизни. Но одновременно с получением денег на тебя обрушивается вся неприятная сторона арт-мира, связанная с масс-медиа.

n.: Ты знаешь по каким категориям выбрали этот проект? Потому что ты тематизируешь в самом произведении арт-сообщество?

АР: Честно говоря, я была уверена, что мне не дадут эту премию. За мной не стояли какие-то большие люди, которые могли лоббировать меня. Когда я пришла на награждение, у меня было такое настроение, я думала «фу, как все противно, тетки на каблуках, все отвратительно». Меня никто не предупреждал. Я узнала ровно в тот момент, когда мое имя произнесли со сцены. И поэтому я не придумала ни речь, ни позицию, с которой я буду относиться к тому, что со мной происходит, в случае, если я получаю премию. Система очень коррумпированная. Но выяснилось, что капитализм усложняется... Видимо уже не комильфо, просто так давать призы коммерческим работам. И мне кажется, что им объяснили, что премии в цивилизованном мире существуют для не для того, чтобы давать награждать того, кого ты сам купил в свою  коллекцию, чтобы увеличить символическую ценность произведения. Эта премия, мне кажется, до этого работала таким образом. И вот этот год, мне кажется, определил смену политической стратегии самой премии.

n.: Да, это связано было с политикой. В этот раз я была согласна в какой-то степени, что так можно, хотя это не меняет ситуации, что это большое арт-сообщество и коммерческое дело.

АР: Видимо, у них сменился вектор коррупции. В силу вступили  какие-то более сложные механизмы. Владелец этой премии, как-то легитимирует свое имя через более интеллектуальные проекты. И в целом, конечно, я не могу отчасти не радоваться этой смене, но я понимаю всю противоречивость этого вектора. Мы можем понимать его в  очень постинституционально-критическом ключе.  Стратегия институциональной критики, западном искусстве, она же тоже напоролась на это: те кто критиковали музеи через двадцать лет в этих музеях оказались…


n.: Потому что произошла смена культурной политики музеев..

АР: Да… но при этом я одновременно понимаю сейчас, что продать этот проект и получить за него премию — это разные вещи. И получить премию — это более честно, чем продать и это не так сильно коробит сущность проекта, наоборот, это показывает, что любой жест эмансипации, направленный на раздвижение границ системы, он может получить какое-то признание. Но я не настолько слепа, чтобы не понимать, что борьба только начинается. Потому что, чем сложнее будут эти отношения с институциями, тем больше ответственности за каждый жест.

 

n.: Этот проект является одним из твоих основных проектов? Потому что, мне кажется, ты уделяешь ему очень много времени?

АР: Это не совсем так. Просто дело в том, что это проект действительно объемный и развивающийся. И я теперь думаю только такими форматами, потому что мне в принципе интересна проектная работа. И я поняла, что отдельными картинками или объектами уже мыслить невозможно. Любой картинке, любому объекту требуется большой шлейф смысла, который ты сам можешь продвигать, потому что иначе за тебя этот смысл артикулирует медиа, кураторы. Когда ты выдешь голый артефакт, они его под себя переизобретают.

n.: Мне интересно само коллекционирование, как это у тебя началось и как ты вообще оцениваешь этот жест в художественном пространстве.

АР: На каком-то из этапов проблема коллекционирования начала меня волновать. И я начала проводить какие-то исследования, брать интервью у разных художников по этой теме. В большинстве своем те коллекции, которые представлены на «Artists’ Private Collections», это очень спонтанные собрания. Это когда у человека что-то оседает дома, как пыль на шкафу. Мне нравится эта метафора, я не считаю ее уничижительной. На самом деле многозначительной является вот эта пыль, все эти ничтожные бумажки, почеркушки, эмансипируем их и выводим в свет. Когда ты начинающий художник, у тебя нет денег произвести какое-то большое монументальное произведение и ты бесконечно вот эти бумажки рисуешь, какие-то эскизики, идеи, макетики недоделанные. Это обычно расходится по друзьям, дарится, забывается. Ты приносишь показать какую-то картинку друзьям и оставляешь ее. В итоге, эта пыль оказывается очень интересной, значимой, то, что нужно изучать. Как раз так ты понимаешь, что пыль — это подлинный предмет исследования. Эти большие коллекции – там всегда есть своя конъюнктура у собирателя, он собирает либо по теме, либо по направлению, которое уже создали искусствоведы. А здесь это все сырой формат.
Помимо  идеи коллекционирования я  поняла, что на самом деле политическая и художественная сила моего проекта в другом. Мне было важно то, что сам владелец показывает свое определение современного искусства, через работы, которые он называет современным искусством в своей коллекции, то есть в этом есть волевой  жест автора. То есть автор одновременно является и искусствоведом, и коллекционером,  и музеем. Мне было важно связать эту роль с личностью художника, который участвует.

 

n.: Тебе интересно было чтобы участвовали художники молодого поколения?

АР: Мне важно, что молодые люди могут заявить о себе. Мне было важно показать, что через какие-то произведения, мы можем вычленить некую традицию: связь вертикальную между поколениями, и связь горизонтальную, между разными тусовками в одном поколении. Здесь важно понимать, что с кем ты дружишь, от того ты и заимствуешь что-то и  наоборот, ты его чем-то вдохновляешь. Всегда есть взаимовлияние. Искусство через личные отношения деформируется и трансформируется. Когда происходит дружественное близкое общение, интеракция, вечера на кухне, разговоры, диалог — это гарантия того, что люди влияли друг на друга.

n.: Но у искусствоведов есть свои методы строить эти процессы канонизации, кто на кого влиял и как и какие разные поколения идут друг за другом. Я думаю, что художник не может совсем влиять на то, как воспринимают его произведения.

АР: Да, интерпретации могут быть разными — это факт. Но есть такая вещь, как смысл, который ты сам вкладываешь и который ты всячески отстаиваешь. Формы все время повторяются. Но что отличает этих художников, которые могут повторить форму — это смысл, который они в это вкладывают и исторический контекст. Искусство — это же вещь историческая, оно привязано  к определенному историческому периоду. И даже если повторяется форма, то история появления этого произведения.

 

n.: Меня еще интересует, почему ты настаивала именно  на личных знакомствах и общении, и взаимовлиянии друг на друга?

АР: Я посредством этого проекта много кого узнала и отчасти в процессе очень хорошо изучила историю русского искусства. Например с Монастырским  мы познакомились так как у него гигантская коллекция, затем он всю тусовку концептуалистов  в проект втащил. То есть концептуалисты очень ярко представлены, потому что Монастырский мне помог наладить связь с ними.
Мне, например, интересно, как формируется история искусства. В России была какая-то официальная до распада советского союза и вот какая-то КДшная [группа «Коллективные Действия», член-основатель которой является Андрей Монастырский. Ю.Ф.], параллельная. И вот сейчас развивается много разных историй искусств. Сколько авторов — столько и мнений. Мне интересно, откуда берутся разные версии. Есть ученые-историки, которые стараются писать на основе архивов, именно личных, рассказы простых людей, какие-то записи, переписи…


n.: Дело в том, что архив, в принципе, до 20 века был институцией власти. Там представлялось только то, что считалось необходимым для официальной версии истории. Из архивов не извлечь альтернативную историю или личную историю…

АР: А вот этот пресловутый личный фактор. Этот личный фактор во многом был основополагающим в советское время. Люди сплочались в такие группы на личном факторе построенные, когда ты действительно доверяешь кому-то, такая специфика менталитета отчасти осталась. И этот момент начинает критиковаться. И критикуется он по тому, что это не что иное, как некоторое кумовство, когда ты продвигаешь своего друга, друг — тебя. Но я считаю, что личный фактор все равно должен превалировать, потому что это единственное, что мы можем противопоставить профессионализированному и корпоративному. То есть то, никак не связаное с человеческими отношениями. И этот момент меня сейчас волнует, это личное влияние на которые я указываю в «Artists’ Private Collections».

n.: Профессиональные архивариусы всегда уверяют нас, что у них объективные причины есть, почему они одну штуку возьмут, а другую нет. Но это на самом деле и там личный фактор существует.

.

АР: Об этом интересно думать. Чему мы противопоставляем личное — этому механистическому, автоматическому, профессиональному. И это действительно есть то сопротивление, которое может быть важным. Это такая попытка пойти против ситуации, в этом есть протест своего рода.

 

 

 

Беседовала Юлия Фертиг


Перевод с русского: Аннетт Мербах.

 

Top
© by novinki