ПОСЛАЛА К ЛЕШЕМУ – Как новый литературный тренд пускает мурашки по телу российского среднего класса

Интервью с Анной Старобинец 

Анна Старобинец – единственная писательница в России, которая связывает беллетристический стиль с жанрами мистической или фатастической литературы. Она сделала себе имя на своем первом сборнике, который  был опубликован в 2005 году в издательстве Лимбус-пресс под названием Переходный возраст. В этом году в том же издательстве вышел ее первый роман Убежище 3/9. В своей прозе она рассказывает и о буднях в России, и о мифах и мистических историях, которые превращают Москву в место жутких метаморфозов, революций и одержимостей. В то же время взгляд в ее текстах направлен на частную жизнь, на семью, на взаимоотношения. В сферу русских будней, в которой живут папа, мама, ребенок, прорывается мир киборгов, муровьев, ведьм и других фантастических фигур...

 В Убежище 3/9 рассказывается история молодой женщины по имени Маша. Яша, ее ребенок, сильно пострадал при аварии, долгое время находился в коме, а когда очнулся, оказался молчаливым аутистом. Маша отдала сына в детский дом для инвалидов, и с тех пор она работает журналистом-фотографом, путешествуя по Европе. Спустя несколько лет она вдруг теряет память и превращается в "нечистого" мужчину, в БОМЖа, которому снятся постоянно те сны и события из жизни Маши, которые она долгое время вытесняла: Во сне ей видится сказочный мир, в котором она встречает своего сына. Оказывается, с тех пор, как он/она потерял /а сознание, Машин сын - бывший Яша - живет героем Ваней в мире-сказке, вместе с Кощеем Бессмертным, Бабой Ягой, Лешим и с  другими "нечистыми" - персонажами русской (и отчасти немецкой) фольклорной мифологии. Маша-Нечистый умирает и сама-сам попадает в этот мир, возвращается к брошенному ребенку. Так же, как и потерянный папа, тоже проживший некоторое время в превращении. "Возвращение" в убежише является и крайним спасением, так как повседневный мир кончается из-за загадочного "сдвига". В конце романа, когда и тот мир кончается, в мире фантастики, в подготовленном мальчиком убежище, посреди сказочных фигур, объединяется семья.

Анна Старобинец (1979 года рождения) живет и работает в Москве. Ее книги еще не публиковались на немецком языке. В интервью по электронной почте мы ее спрашивали о настоящей ситуации молодых писателей в России и о ее прежнем литературном творчестве.

 

новинки: Сначала нам хотелось бы узнать: Бывают ли вопросы к Вам как к писательнице, которые Вы вообще не любите?

Анна Cтаробинец: Ага. Бывают. Мне, например, не нравится, когда меня спрашивают: "Страшно ли вам жить?" (Вопрос возникает довольно часто...) Или: "Почему вы на вид такая милая, а проза у вас такая мрачная?". Я в этих случаях обычно теряюсь и вообще чувствую себя довольно глупо.

н: В Германии Вы являетесь неизвестной писательницей - не только читателям, но пока и издателям, и литературоведам. В России, если прислушаться к мнению Льва Данилкина, Вас считают представителем нового поколения молодых профессиональных российских писателей, русские традиции или кумиров которых определить достаточно сложно.

C: Анна Старобинец: Я, на самом деле, не вполне согласна с утверждением, что у меня нет вообще никаких литературных «корней». К русской традиции, как вы ее называете, я отношусь весьма уважительно – тот же Гоголь на меня повлиял очень сильно. Плюс Булгаков, плюс, простите уж за пошлость, Достоевский. Даже на уровне языка я стараюсь из этой самой традиции полностью не выбиваться – и какой-нибудь там молодежный слэнг кажется мне не вполне подходящим регистром для литературы, пусть даже и десять раз современной. Что до западных «ориентиров» - мне очень близко творчество Гофмана, Кафки, Брэдбери, из современных – Стивена Кинга и мастера готических сказок Нила Геймана. Кстати, роман Геймана Американские боги - один из моих любимых, так что в Убежище 3/9 я даже позволила себе несколько литературных отсылок к нему.

н: Расскажите, пожалуйста, как Вы стали писательницей?

C: Анна Старобинец: Сборник рассказов Переходный возраст я написала за несколько месяцев. Писала преимущественно по ночам, так как у меня был грудной ребенок и ежедневная работа в журнале. На вопрос, почему я начала писать, ответить я не могу. Начала – и все… Значит, мне этого не хватало. Возможно, одной из побочных причин было подспудное желание написать что-то, что мне самой (как литературному критику и просто читателю) хотелось прочесть – и чего я среди отечественных новинок не видела. Хоррор и мистика образца Стивена Кинга и Нила Геймана – не самый распространенный в нашей стране жанр.

н: Как так сложилось, что дебют у Вас вышел в виде сборника с одной повестью и короткими рассказами под названием Переходный возраст в издательстве Лимбус-пресс?

C: Все очень просто. Окончив рукопись, я разослала ее в разные издательства. Пожелали ее напечатать – суммарно – в шести. Условия издательства «Лимбус» понравились мне больше всех прочих.

н: Вы работаете (или работали) журналисткой. У Вас ребенок. В одном интервью Вы рассказали, что писать беллетристику Вам удавалось только ночью в течение 2-3 часов - в единственное свободное от профессиональных и материнских обязанностей время. Изменилась ли ситуация, в которой Вы пишете как писательница, с тех пор?

C: Ситуация не изменилась: ребенок немного подрос, но никуда, слава богу, не делся. Я вышла замуж – но свободного времени от этого разве что убавилось… Работу я сменила (журнал на газету) – но новая работа занимает не меньше времени, чем занимала старая. К сожалению, отказаться от работы журналиста я не могу: писательство в нашей стране приносит доход, только если ты Борис Акунин или Александра Маринина. У ребенка, конечно, есть няня – но я все равно катастрофически ничего не успеваю. И Убежище было написано тем же ночным методом, что и первая книжка. Вероятно, у меня просто такой «ночной» метод, и с этим ничего не поделаешь…

н: Вы и Ваши молодые коллеги-писательницы, например, Анна Козлова - женская часть нового поколения молодых российских писателей. Любопытно, что термин "женская проза" при попытке критики характеризовать Вашу литературу не применяется, в отличие от определения современной критикой прозы Петрушевской, Толстой или Улицкой. Вы не могли бы объяснить, почему это так?

C: Ну, это вопрос, наверное, не ко мне, а к тем, кто раздает эти «этикетки». Мне лично не близка (и даже неприятна) «дамская проза», но и мужественный Хэмингуэй из меня тоже вряд ли получится. Я вообще не люблю, когда литературный текст приобретает какую-то гендерную окраску. Надеюсь, то, что я пишу, действительно, невозможно определить по половому признаку.

н: Вашу прозу описывают как нечто совершенно новое в русской литературе. А как Вы считаете, в чем именно своеобразие Ваших текстов?

C: На этот вопрос я уже частично ответила в одном из предыдущих пассажей. Своеобразие… Не ко мне, наверное, этот вопрос, но, если уж отвечать, я думаю, оно в том, что это вполне современные тексты, в которых приемы западной фантастики адаптируются под русскую литературу и российские реалии. То есть это тексты, выросшие на русской почве, но как бы «привитые» Кафкой и Кингом. В результате получается, наверное, довольно необычный гибрид. Кроме того, это как бы такие довольно «умные» тексты, рассчитанные на определенный уровень образованности читателя, что отечественной фантастике в целом не свойственно.

н: Вашу прозу сравнивали с Филипом Диком, Стивеном Кингом, с фильмами Дэвида Кронеберга. Как Вы относитесь к этому?

C: Хорошо отношусь. Куда приятнее, когда тебя сравнивают с Диком (даже несмотря на то, что я лично не большая поклонница его творчества) или Кингом, чем с Марининой или Донцовой. А так, чтобы вообще ни с кем не сравнивали, наверное, не бывает. Чтобы объяснить читателю, что собой представляет тот или иной «новенький» писатель, сравнение необходимо - это я как журналист говорю.

н: Во всех Ваших рассказах, и в Вашей повести, и в новом романе, всегда есть два слоя, две действительности: повседневная реальность с совершенно заурядными, ничем не выдающимися персонажами, жизнь которых протекает без каких-то особых событий, а с другой стороны, мы находим жестокий в его неизбежности сюрреалистический мир, или - как в Убежище 3/9 - сказочный, фантастический мир. В этом "втором" мире те же самые персонажи вплетены в него, и он превращает их бытие в ад, тем более, что фигуры из-за невидимых сил и препятствий не в состоянии коммуницировать между этими двумя параллельными реальностями. Вот, например, в повести Переходный возраст косвенно рассказывается о  распаде одной семьи после развода родителей. Но на первом плане повести стоит постепенная метаморфоза 12-летнего мальчика в человека-муравейник и совершенно беспомощное наблюдение отчаянной матери за изменением сына.

В рассказе Семья представлен мужчина, который попадает в ситуацию, где находится вдруг в "своей" семье, но совершенно не может ее принять как "свою", так как его прошлая жизнь и память - совсем не совпадают с существованием этих людей. Почему Вы решили принять такую структуру - сплетение повседневной реальности с сюрреалистическим, сказочным миром? Какую роль играет здесь этот "второй" мир - является ли он отчуждением, метафорой для описанной повседневной реальности или чисто фантастическим элементом, который, например, ради читательского ужаса и с ним связанного удовольствия, нельзя расшифровать?

C: Ну, наверное, лично мне близок именно этот страх: вдруг обнаружить, в лучших традициях Дэвида Линча, что «совы – вовсе не то, чем кажутся». Людям – всем - свойственен солипсизм, но при этом некоторые все же испытывают некоторый дискомфорт от того, что у них за спиной, возможно, стоит еще кто-то/ что-то. Я вот испытываю. Вообще (не хочется говорить банальности, но все же вопрос к этому подталкивает) двоемирие в моих книгах – это развернутая метафора нашего жизненного устройства и мироощущения. У нас «замыленный» взгляд на вещи и на себя – мы привыкли видеть все однозначным, черно-белым. На самом же деле у всего есть второе дно, оборотная сторона, тени и оттенки, и наш привычный мир в любой момент – да, может перевернуться с ног на голову, и близкие – да, могут оказаться далекими, и сами мы то и дело рискуем наткнуться в себе на «чужого» - незнакомого, неприятного… Для каждого Эго всегда ведь есть Альтер-эго – и, как правило, контакт между ними установить очень трудно.

н: Можно ли сказать, что в прозе, в сказке, Вы видите возможность рассказывать о травмах русской реальности (несостоятельность семейной жизни, смертельные технические сбои, ужасающие ситуации в "социальных" учреждениях, люди-БОМЖы)? Как и Маша - героиня Вашего романа Убежище 3/9 -, которая фотографирует ужасающих по внешности и поведению инвалидов в детском доме, потому что по другому ее охватило бы полное отчаяние, Вы превращаете ужас повседневной жизни в образы, в сказку, чтобы придать повседневной жизни фантастический смысл?

C: В жизни много страшного. Особого отчаяния я по этому поводу не испытываю – но, да, я это так вижу. Оптимист из меня уже вряд ли получится.

н: В литературе СССР не существовало жанра триллера или романа ужасов, в русской литературе 90 годов тоже не было ничего подобного. Почему только с Вас начинается открытие этого жанра в русской литературе?

C: Русская литература, как известно, лишь несколько лет, как вышла из кризиса. На протяжении более чем 10 лет у нас вообще не было книгоиздания в нормальном смысле – с широким спектром охвата жанров и читательской аудитории. Сейчас у литературы (и книгоиздания) – активный период роста, и практически все пустующие ниши заполняются. Заполняется и эта – фантастика, ужасы… Кроме того: сейчас пришло новое поколение (и я как раз из него) писателей, которые уже не хотят, не испытывают потребности да и, наверное, попросту не могут «переосмысливать» советское прошлое и ушедшую эпоху – а до недавнего времени это все же было главным культурным идефиксом (это касается не только литературы, но и кино) – какая уж тут мистика!.. Пришло и новое поколение читателей. Банальность, опять же, но чтобы в стране нормально воспринимались «бытовые ужасы» - в стивенкинговском ключе – нужно, чтобы существовал некий миддл-класс. Прослойка людей с этим самым отлаженным бытом, которой сыто и уютно, которой есть чего бояться и что терять, и которая, кроме того, немного скучает – и испытывает потребность пощекотать себе нервы. Только когда твоя жизнь сама по себе не ужасна, тебе хочется читать про чью-то другую, ужасную. А когда ты нищ и неустроен – вот тогда хочется смотреть сериалы и читать дурно написанные романы о прекрасных дворцах, островах и счастливых, красивых людях (собственно, неспроста именно в начале девяностых в России был чудовищный бум дамского романа).

н: В рассказе Живые описаны апокалипсические сцены, напоминающие американские триллеры - люди в машинах в пробке, нападение "тех", нечистых, злых властей, паника, убийство... Причем люди убивают роботов, что напоминает фильм Спилберга Искусственный разум. Героиня рассказа постоянно смотрит фильм Джармуша Мертвец. Ваш кинематографический опыт повлиял на Ваш стиль. Часто Ваш текст состоит из короткого и неприкрашенного описания действий и сценических диалогов. Может быть, быстрое сообщение о планах экранизации Убежище 3/9 можно объяснить тем, что Ваш стиль часто является чисто сценаристским?

C: Мой стиль не является чисто сценаристским – на мой взгляд. Со стороны, возможно виднее… А экранизировать можно, как известно, все, что угодно – от Льва Толстого до Александра Бушкова. У них что, тоже «сценаристский стиль»?

н: В Убежище 3/9 включены политические намеки. У "российского президента" в Вашем романе всем известная из СМИ изуродованная внешность украинского главы Ющенко. Как это понимать? Президент является, как и в Поколение П Пелевина, лишь неживой марионеткой. Российскую политику возглавляет не он, а "нечистые силы". Как понять соотношение российской политики с апокалиптическим "сдвигом" - концом мира?

C: Мне кажется, в нашей стране сейчас очень неприятное затишье, «сон» - как в заколдованном королевстве. Страна управляется «никакими» людьми, это серая власть, безликая, ей можно приписать все, что угодно, ее можно «демонизировать» или «демократизировать», ее можно наделить любыми свойствами, в ней каждый видит то, что хочет, ее можно придумать – а по сути, ее нет. Пустота вообще опасна - есть такой детский стишок: «Если долго в табакерке не хранили табака/ Заведется в табакерке черт-те что наверняка»… Но особенно эта пустота - «пустая власть» - опасна для такой страны, как Россия. Люди здесь не привыкли к правам и свободам, не привыкли самостоятельно выбирать и нести ответственность за себя и страну – поэтому безликую власть они сами, по собственному почину, без всякого с ее стороны принуждения автоматически наделяют теми свойствами, к которым привыкли за семь с лишним десятков лет. У нашей нынешней власти нет лица – но мы сами рисуем ей лицо. Сначала в общих чертах, потом добавим конкретное выражение. Очень неприятное, недоброе выражение. Другого мы не видели.

н: Какие у Вас дальнейшие планы и проекты? Действительно ли будет экранизация Убежище 3/9, как об этом сообщалось?

C: Во-первых, я сейчас пишу новую книгу. Это будет сборник: короткий роман и рассказы. Жанр прежний – лирический триллер, мистика, фантасмагория… Называется Резкое похолодание. Во-вторых, мы с моим мужем (который, как ни забавно, тоже писатель) планируем написать совместную книгу, фантастическую антиутопию. Это будет очень отличаться от того, что мы оба писали раньше по отдельности.
А насчет экранизации я ничего не знаю – все права принадлежат издательству, меня по этому поводу никто не информировал.

н:

 

С Анной Старобинец беседовали Анна Бурк и Барбара Яниш.

 

 

Старобинец , Анна: Переходный возраст, СПб. 2005.

Старобинец , Анна: Убежище 3/9, СПб. 2006.
Top
© by novinki